«Марксова схема работает» «Марксова схема работает» «Марксова схема работает»
Пряма мова

Марксова схема работает

Дмитро Райдер
Марксова схема работает
«Левое движение – особенно в европейских странах сублимируется сейчас в социал-демократию, о чем говорил еще Ленин сто лет назад. Что касается России, мне кажется, что мы все-таки находимся в эпицентре самых интересных мировых событий. Жаль только, что они еще не начались»

Теги матеріалу: відео, ліві, музика, опортунізм, поезії, райдер, срср-ex
09.12.2011

Предисловие автора: Вокалист панк-группы «Последние Танки В Париже», поэт Леха Никонов, не вписывается в узкие рамки панк-рока. Он видит себя наследником Маяковского, авангардистов, и античного поэта Марка Валерия Марциала. В его текстах присутствует множество культурных посылов – но, при этом, он отрицает постмодернизм. Другие объекты ненависти  музыканта – это  тирания и пошлость. То, что искренне ненавидели настоящие поэты всех времен. После концерта ПТВП в Ижевске Дмитрий Райдер встретился с Никоновым, чтобы поговорить с ним об искусстве, левой политике, революции и конце постмодернизма.

Как известно, авангардное искусство начала ХХ века – футуристы, дадаисты, сюрреалисты – стремились расширить рамки искусства или вообще выйти за его пределы. Наследуешь ли ты этой традиции?

Я не то чтобы наследую…  Я стараюсь опираться на опыт всех тех, кого ты перечислил. Именно в этом всегда была моя поэтическая задача – и если это заметно, то я очень этому рад. Я всегда не понимал, например: вот, писатель пишет и придумывает фамилии какие-то своим персонажам – хотя все что они говорят, суть слова этого писателя. Так почему бы не поставить свою фамилию? Я так делаю во всех своих больших поэмах, и поэтому многие путают меня с их героями. Некоторые принимают это за какую-то постмодернистскую игру. Но на самом деле это констатация факта – персонаж есть неотделимая часть писателя. Или, лучше сказать, писатель есть неотделимая часть персонажа – это будет звучать вернее. Причем, каков бы этот персонаж не был, отрицательный или положительный.

Но это касается моих так называемых больших стихотворений. А в других стихах я стараюсь быть более конкретным. Именно конкретность и рифма, а также форма имеют самое главное значение в поэзии. В этом я, наверное, наследник футуристов и тех, кого ты так лихо обозвал «авангардистами начала ХХ века» – потому что это тоже была весьма разношерстная публика. Очень разная – от Родченко до Розанова. Это два разных полюса – хотя оба они мне близки, как это ни парадоксально.

  В вашей песне есть строчка: «классовую борьбу никто не отменял». Как ты думаешь, большая часть публики воспринимает это послание?


  Меня это не интересует. Пусть это интересует Noize MC,  или тех, кто зарабатывает бабло на политическом тренде. Меня совершенно не интересует, понимает ли меня публика, которая меня слушает. Дело в том, что на самом деле тут разницы нет. Тот, кто не понимает – это проводник. Вот, ему что-то понравилось – не потому, что он что-то понял, а потому что это угар – и он дает это кому-то послушать. А тот уже все понял как надо. Поэтому меня это мало интересует. В большей степени мне интересно, что на наши концерты ходят люди молодого поколения. Это очень хорошо, потому, что у них не стереотипное сознание пока.

Ты все-таки разделяешь свою творческую позицию и политическую позицию – если о такой можно говорить?  

Я вообще никогда не имел никакого отношения к политике. Я поэт, в первую очередь. Никогда политикой не занимался. А социальные песни, социальные стихи, которых у меня предостаточно – это не политические декларации. Это скорее памфлеты или эпиграммы в стиле Марциала или Пушкина. И я не вижу в этом ничего особенного. Моя критика тирании вполне обоснована – хотя бы потому, что никто раньше этого не делал. Поэт всегда будет противостоять обществу, даже если оно удовлетворяет всех остальных. Без этого противостояния никогда не будет творческого потенциала.

То есть, ты не связываешь себя, как творческую единицу, с политической мобилизацией масс? Ты не готов как Маяковский – после победы революции пойти работать в Окна РОСТа? Придти в Смольный, сказать: «Это моя революция!»

Человек предполагает, бог располагает. Я на самом деле не могу дать тебе ответ на этот вопрос. Откуда мы можем знать, какая это будет революция? Если это будет правая революция – естественно, я этого делать не буду. Если же это будет левая революция… Это все-таки немножко утопично. Мне кажется, мы должны придти к идее этической революции и выработке новых понятий у левых, которые сейчас все разъединены. Анархисты, коммунисты, социал-демократы… Хотя социал-демократы, это буржуазия, скорее. Нужен синтез новой анархии и коммунизма, чтобы отбросить в сторону все устаревшие заповеди Кропоткина, Бакунина и им подобных. И больше прислушиваться к современным анархистам типа Боба Блэка – или, скажем, к достаточно брутальному коммунисту Жижеку.  

Ты наверняка знаешь, что в Европе и США проходят массовые протесты, люди захватывают улицы и площади, как в Нью-Йорке – где, кстати, Жижек выступал. Как ты к этому относишься?

Положительно. В принципе, марксова схема работает. Крупные корпорации объединились, пролетариат тоже начинает объединяется – возьмем, например, страны Третьего мира, или же то, что происходит сейчас в самих столицах империи – в Лондоне, и там, где ты говорил…

В метрополисах…

Да, в метрополисах. Это первый знак, что мы приближаемся к тому, о чем говорил Маркс – к мировой революции.

То есть ты можешь все-таки четко заявить, что у тебя левая позиция?

Конечно! Я не правый это, по-моему, очевидно. Я с правыми никогда не имел дел, и дел иметь не собираюсь.

Но, при этом, ты не готов сейчас присягнуть на верность конкретному движению или партии?

Ну, это смешно. Я пережил опыт анархизма. Для меня это все больше походит на сектантство. Я полагаю, что все мы, левые, должны придти к консенсусу – а не вырабатывать какие-то там партии. Нужно делать аффинити-проекты, которые будут действовать независимо друг от друга. И желательно, действовать нелегально – потому что легальные способы борьбы нам просто перекрыли.

А вот твоя песня «Поколение огня» – она о поколении девяностых? Ты не считаешь, что это страшная песня?

Да, действительно, это о девяностых. Эта песня – мое признание в любви к временам Тамтама и моему другу Рэду.

Я заметил, что у тебя двойственное отношение к политике…

Да, двойственное. Как поэт, я чувствую, что когда мешаешь политику и поэзию, чаще всего получается пошлость. Это мало у кого получалось – за исключением «Воронежских тетрадей» Мандельштама, стихов Маяковского или нескольких стихотворений Слуцкого. Но чаще всего, это тягомотина – была, и до сих пор ей остается. Даже Стихотворение «Врагам России» Пушкина мне не нравится. Я, если честно, до сих пор не прочитал «Евгения Онегина». Хотя Пушкин мне очень нравится как поэт.

Допустим, вашу группу зовут на внеорганизационный, внепартийный концерт – «Рок против расизма». Как в Британии…

– А что дают эти концерты? Они уничтожают расизм, они уничтожают фашизм? Нет. Собирается секта, где каждый помогает друг другу. То же самое с буддистами, со Свидетелями Иеговы. Разъезжают по миру, ночуют друг у друга, не платят за жилье. Какое это имеет отношение к революционной борьбе? Это то, о чем говорил Ги Дебор – общество спектакля.

Только нелегальные средства могут сейчас себя оправдать. Нужно создавать нелегальные кружки, как минимум. Я не говорю о том, что надо схроны с оружием делать – но, как минимум, нелегальные кружки надо создавать. Нужно вырабатывать новую левую политику – а не опираться на устаревшие идеи философов XIX века. Это возможно только в результате открытой дискуссии, которая в нашем обществе невозможна. А раз она невозможна, то в результате все это приведет к революционному взрыву. Вспомни молодежь начала и середины нулевых – и посмотри на молодежь сейчас. Она политизирована гораздо сильнее. И этот процесс будет нарастать. В Санкт-Петербурге студенты уже устраивают акции в институте, ДСПА постоянно занимается акциями прямого действия. Я уже не говорю об анархистах, которых много в Санкт-Петербурге и которые делают свое дело. Другой вопрос, что я вне политики. И все, что я говорю – это мои личные политические пристрастия, которые не имеют никакого отношения ни к моим стихам, ни к моим песням.

Ты знаешь, у меня левые взгляды были до шестого класса. Потом нас резко наебали с этой перестройкой, я какое-то время был даже либералом, возможно… Но со временем, после поездок в Европу и по России, все стало ясно. Они уничтожили государство, которого до этого никогда не было в истории человечества.

То есть ты советский опыт скорее позитивно оцениваешь?

– Мы не можем сейчас оценивать что-то позитивно, негативно – слишком мало времени прошло. Я оцениваю советский опыт как опыт, который был единственным в истории человечества. И это был глобальный опыт, оценить который мы пока что не можем. Его оценку дадут философы и историки спустя двести-триста лет. Мы сейчас слишком близко к этой ситуации.

Кстати, о ситуационистах – опять же «лихо обзову». По-моему ситуационисты были одним из последних вспышек авангарда в ХХ веке – когда они пытались соединить политику и эстетику, опять же, выходя за рамки искусства. Ты, как я понял, в целом позитивно относишься к их попытке?

– Нужно не забывать, что все они тоже были разными. Дело в том, что ситуационизм в 1968 году все-таки не проявил себя как течение, которое может повести за собой массы или создать хотя бы какие-то отдельные очаги сопротивления. И самое страшное, что они не сделали из этого никакого вывода – и анархисты, и все левые. Отсюда крах левого движения в девяностые. И тэтчеризм отсюда же. Я глубоко убежден, что левое движение – особенно в европейских странах сублимируется сейчас в социал-демократию, о чем говорил еще Ленин сто лет назад. Что касается России, мне кажется, что мы все-таки находимся в эпицентре самых интересных мировых событий. Жаль только, что они еще не начались. Но то, что происходит в Нью-Йорке, Лондоне и остальных метрополиях, говорит о том, что буржуазный проект себя исчерпал.

Кого близок тебе из музыкантов, писателей, художников? Помню, в интервью ты говорил об Андрее Родионове, Соломенных Енотах…

– Ну, это Немиров, конечно. С тех пор мои вкусы не сильно изменились, я не считаю, что в России есть поэты лучше, чем Родионов или Немиров. Может быть, и есть – но только я их не знаю. Опять-таки, мой минус в том, что в последние три года я вообще перестал читать прозу. В основном читаю книги по философии, истории. О политике тоже очень много читаю.

А современное протестное левое искусство, группа «Что Делать» – это тебе симпатично и близко?

– Мне близки все левые движения, кроме узколобых партийных проектов, которые навязывают свой диктат. Хотя я понимаю, что во время революции иерархия необходима. И если она случится, то к власти придет именно та партия, в которой будет более строгая иерархия. Но лично мне, как творческой единице, это противно. Именно поэтому я стараюсь политики не касаться. В этом смысле я больше индивидуалист. И меня больше волнует то, что я пишу.

Но, в то же время, ты как, творческая личность – такая избитая фраза – не можешь молчать о каких-то вещах?

– Естественно. Но при этом меня постоянно тянут из партии в партию, в партию, в партию. Мне это смешно. Как показывает история, любой художник был всегда больше, чем стиль, который ему приписывают. Наверное, то же самое и в политике. Я не думаю, что Ленин был настолько последовательным учеником Маркса, каким был Плеханов. Но, тем не менее, именно ленинизм смог изменить вялое движение России в 1917 году и создать что-то действительно новое. Я говорю именно об искусстве, как-то Родченко, или Мейерхольд – который, быть может, творил и до этого, но проявил себя после революции.

Дзига Вертов…

– Дзига Вертов, Маяковский, Мартынов – великий архитектор… Мы можем называть имена, и нам не хватит тетрадки. А если мы начнем вспоминать, что было до этого, то за исключением черносотенной литературы, только Толстой, стихи Тютчева, ну и конечно Пушкин.

То есть, эстетические новации неотделимы от социально-политических новаций?

– Естественно. Мы сейчас об этом и говорили. Без взрыва, без катаклизма, который мы все будем вынуждены пережить, мы так и будем оставаться в том, в чем находимся. А то, в чем находимся, и называется постмодернизм.

Да, ты же написал в свое время манифест против постмодернизма

– Юношеский манифест, я бы сказал.

Я считаю его до сих пор актуальным. То, о чем ты написал, более развернуто описывают многие современные левые авторы – такие, как Фредрик Джеймисон, который назвал постмодернизм культурной логикой позднего капитализма. Ты считаешь, что прорыв из постмодернизма возможен?

– Возможен.

–  И утопический импульс критики капиталистической идеологии для тебя насущен и необходим?

–  Конечно! Без утопии нет революции. Только опираясь на утопию, можно что-то сделать. Я уверен, что постмодернистский дискурс будет изничтожен. Его уже ломают в политической сфере – а в творческой он уже давно себя исчерпал.

–  То есть, ты согласен с тезисом, что постмодернизм – это логика позднего капитализма?

–  Я об этом написал десять лет назад!

–  Значит, человечество все-таки способно на большее, чем то, что мы сейчас видим – чем этот гламурно-брутальный поздний капитализм?

–  Да. И особенно поздний капитализм, как ты сказал… Все вокруг понимают, что начинается конец. А раз они все понимают, значит, они все способны. 

Беседовал Дмитрий Райдер



Підтримка
  • BTC: 1Dj9i1ytVYg9rcmxs41ga2TJEniLNzMqrW
  • BCH: 18HRy1V7UzNbbW13Qz9Mznz59PqEdLz1s9
  • BTG: GUwgeXrZiiKfzh2LW7GvTvFwmbofx7a4xz
  • ETH: 0xe51ff8f0d4d23022ae8e888b8d9b1213846ecac0
  • LTC: LQFDeUgkQEUGakHgjr5TLMAXvXWZFtFXDF
2011-2018 © - ЛІВА інтернет-журнал