Европейский стиль Европейский стиль Европейский стиль
Культура

Европейский стиль

Славой Жижек
Европейский стиль
Намеренная двусмысленность, смесь комедии с меланхолией утраты – это и есть специфика европейского кино. Это подарок Европы Голливуду

Теги матеріалу: європа, греція, жижек, кіно, колесник, рецензія, сша
22.07.2013

Если мы хотим попытаться понять, в чем же заключается тот неуловимый «Х», придающий европейскому кинематографу его специфическую манеру, первое, что нужно сделать – это позабыть о канонах претенциозных высокохудожественных фильмов 1950-х (Росселини, Бергман), которые в наше время не могут уже не показаться безнадежно устаревшими и до смешного претенциозными. Вероятно, единственная возможность продвинуться в этом направлении – рискнуть и просто начать с конкретного впечатления.

Я как-то смотрел один хит восточногерманского кино – «Легенда о Пауле и Пауле» (Хайнц Каров, 1973) – комедию о любовном треугольнике с хеппи-эндом: героиня – мать-одиночка, добивается мужчину, который ради нее бросает жену с ребенком. На последних кадрах мы видим, как она – счастливая – гуляет по улицам Восточного Берлина, затем заходит в зловеще темный туннель метро и голос за кадром говорит нам, что вскоре она умрет при родах третьего ребенка.

Меня тогда поразило: насколько такая неожиданная печальная концовка комедии является специфической чертой европейского кино – подобное возможно только в Европе, даже если Европа в данном случае это репрессивный режим ГДР. Поэтому, возможно, «Европа в кино» в чистом виде – это такая неповторимая смесь комедии и меланхолии – то, что мы видим сейчас в работах фон Триера и Ханеке. Этот стиль сохранился даже в голливудских фильмах Эрнста Любича (переехавшего в Голливуд в 1922-м году – прим. пер.).

Возьмем, например, его первый настоящий шедевр – фильм «Неприятности в раю» – историю Гастона и Лили, счастливой парочки грабителей (грабивших богатых), жизнь которых начинает усложняться после того, как Гастон влюбляется в Мариетт – одну из своих богатых жертв. Слова песни, звучащей в финальных титрах, объясняют суть тех «неприятностей», о которых говорится в названии: «Это рай/где нежно сплетаются руки/где губы сливаются в поцелуе/и если здесь чего-то и не хватает/так это лишь говорит/о неприятностях в раю».

Говоря совсем откровенно, «неприятности в раю» Любича, это как бы вариант «il n’y a pas de rapport sexuel» (формула Лакана «сексуальных отношений не существует» – прим. пер.). Возможно, здесь мы и подходим к «манере Любича» в ее самом простом проявлении – это его гениальное умение извлекать пользу из такого рода неудач и неприятностей. То есть, вместо того, чтобы воспринимать сам факт отсутствия сексуальных отношений, как некое травматическое препятствие («всякая любовь заканчивается трагично») – само это препятствие можно использовать для создания комедии – оно в данном случае становится препятствием, которое можно обойти, с которым можно играть, на которое можно ссылаться, которое можно использовать в своих целях, им можно манипулировать, над ним можно смеяться… Короче – его можно сделать сексуальным. Сексуальность – это и есть некое действо, процветающее на собственном же полнейшем провале.

Итак, в чем же заключаются «неприятности в раю» в фильме «Неприятности в раю»? Первый ответ напрашивается сам собой: подлинно «райскими» могли бы быть сексуальные отношения Гастона с Мариетт, именно поэтому они и должны быть невозможными/нереализованными. Именно эта нереализованность и придает фильму меланхолические штрихи: смех, шумная радость и веселье, которые на последней минуте фильма должны продемонстрировать отношения между Гастоном и Лили – в тот момент, когда парочка обменивается крадеными вещами – лишь заполняют пустоту меланхолии.

Однако на это можно посмотреть и с другой стороны: а что если подлинный рай – это и есть любовь Гастона и Лили – двух стильных воров, каждый из которых является отражением другого? Что если, по некой иронии судьбы, Мариетт – это как раз змей-искуситель, соблазняющий Гастона, предлагая ему покинуть блаженство грешного Эдема? Что если Рай – благополучная жизнь – это и есть жизнь преступника, полная романтики и риска, а зло и искушение исходит как раз от Мариетт, чье богатство обещает Гастону легкую и безмятежную жизнь, но без отваги и всяческих уловок уголовного мира, оставляя вместо этого одно лишь банальное лицемерие респектабельных высших классов?

Вспомните, как Гастон впервые выходит из себя – грубо и неподдельно, отбросив всяческие манеры и ироническую дистанцированность – это происходит, когда Мариетт отказывается звонить в полицию после того, как он сообщает ей, что глава совета директоров ее компании систематически, на протяжении многих лет крадет у нее миллионы? Негодование Гастона вызвано тем, что Мариетт сразу же готова звонить в полицию, если обычный мелкий грабитель – типа его самого – попытается украсть у нее сравнительно малую часть ее богатства. Однако она намеренно закрывает глаза на то, что члены ее круга – люди из респектабельных высших классов – крадут миллионы. Гастон фактически перефразирует знаменитую фразу Брехта: «Что значит ограбление банка в сравнении с созданием банка»? Что значит прямой грабеж, которым занимаются Гастон и Лили, в сравнении с кражей миллионов, совершаемых под прикрытием тайны финансовых операций?

Однако здесь есть и еще один аспект, которые тоже следует отметить: действительно ли преступная жизнь Гастона и Лили «полна риска и романтики»? Не скрывается ли под маской «риска и романтики» их воровской жизни тот факт, что оба они «в сущности, буржуазная парочка – просто более честные профессионалы своего дела, но тоже стремящиеся к обладанию дорогими вещами»? С одной стороны, Гастон и Мариетт действительно романтическая парочка – любовники, способные на авантюру и риск. И, возвращаясь затем к Лили и жизни вне закона, Гастон ведь совершает весьма благоразумный поступок – он возвращается на свое подлинное место в жизни.

Вспомните хотя бы замечательный отрывок из эссе Честертона «В защиту детективной литературы», где он говорит о том, что детективная литература «в известном смысле способствует осмыслению того факта, что цивилизация сама является наиболее сенсационным из расколов, наиболее романтичным из восстаний.… Когда сыщик в приключенческом полицейском романе с безрассудной отвагой заходит в воровской притон и противостоит в одиночку ножам и кулакам бандитов, это наверняка побуждает нас помнить, что оригинальная и поэтическая фигура — это блюститель социальной справедливости, а воры и грабители — это всего-навсего старые как мир, самоуспокоенные космические ретрограды, счастливо наслаждающиеся древней респектабельностью обезьян и волков. Романтика полицейской службы оборачивается, таким образом, романтикой всего человечества. Она основана на том факте, что нравственность представляет собой самый тайный и смелый из заговоров».

Разве эти слова не наилучшим образом характеризуют Гастона и Лили? Разве эти два грабителя не «самоуспокоенные космические ретрограды, счастливо наслаждающиеся древней респектабельностью обезьян и волков», то есть пребывающие в своем раю до падения в «этическую страсть»? Здесь также важна параллель между преступлением (воровством) и сексуальным промискуитетом: а что, если в нашем постмодернистском мире предписанного нарушения норм, где супружеская верность считается до смешного старомодной, как раз те, кто цепляется за нее, и являются истинными нарушите­лями правил? Что если сегодня обычный гетеросексуальный брак и является «самым дерзким и порочным нарушением всех правил»?

Это, собственно, и есть основная предпосылка фильма Любича «Схема жизни»: одна женщина безмятежно и спокойно живет себе с двумя мужчинами – и она довольна этой жизнью. Затем она решается вдруг на рискованный эксперимент – пытается пожить в браке с одним мужчиной и попытка эта оказывается неудачной – женщина вновь возвращается к безмятежной жизни с двумя мужчинами. Все участники этого треугольника – «самоуспокоенные космические ретрограды, счастливо наслаждающиеся древней респектабельностью обезьян и волков». Фактически то же самое происходит в фильме «Неприятности в раю» – настоящий соблазн здесь – это респектабельный брак Гастона и Мариетт.

И моя гипотеза заключается в том, что такая вот намеренная двусмысленность, подобная смесь комедии с меланхолией утраты – это и есть специфика европейского кино. Это подарок Европы Голливуду. Каким был бы фильм Любича в наши дни? Есть один фильм, идеально подходящий под такое определение европейского кино – это фильм «Стрелла» Паноса Кутраса (Греция, 2009; в русском переводе «Путь женщины» – прим. пер.) – «независимое кино», где практически все роли играют непрофессиональные актеры. Фильм стал культовым и завоевал множество различных призов.

Сюжет его таков: Йиргос выходит из тюрьмы, после того как отсидел 14 лет за убийство, совершенное им в одной маленькой греческой деревушке. Он увидел, как его 17-летний брат играет в сексуальные игры с его пятилетним сыном, и в припадке ярости убил брата. Находясь в тюрьме, он потерял контакт со своим сыном Леонидасом и, выйдя на свободу, пытается его найти. Первую ночь на свободе он проводит в дешевой гостинице в центре Афин, где и знакомится со Стреллой – юной проститукой-транссексуалом. Они вместе проводят ночь, после чего влюбляются друг в друга. Йиргоса принимают в кругу друзей Стреллы – тоже транссексуалов.

Для Йиргоса его возлюбленная Стрелла становится как бы воплощением Марии Каллас. Однако вскоре он узнает, что Стрелла – это и есть и его сын Леонидас, с которым он потерял контакт. Стрелла на самом деле шла за ним по дороге из тюрьмы и ждала его в коридоре гостиницы. Она сначала просто хотела увидеть отца, но когда тот стал с ней заигрывать, она ему подыграла…. Получив психологическую травму, душевный надлом, Йиргос убегает. Однако вскоре пара воссоединяется – оба понимают, что, несмотря на невозможность продолжения сексуальных отношений они действительно дороги друг другу. Постепенно они находят способ выхода из сложной ситуации – в финальной сцене Стрелла, ее друзья и Йиргос все вместе собираются, чтобы встретить Новый Год. Стрелла к тому времени уже с ребенком – она заботится о сыне своего умершего друга. И ребенок как бы придает смысл любви Йиргоса и Стреллы и их зашедшим в тупик отношениям.

Фильм «Стрелла» доводит перверсию до стадии комично-возвышенной кульминации. Когда в начале фильма Йиргос обнаруживает, что его возлюбленная и желанная женщина – трансвестит, то он вполне нормально это воспринимает – его это нисколько не шокирует. Когда он замечает, что его сексуальный партнер – мужчина, тот просто отвечает: «Да, я транссексуал. У тебя с этим какие-то проблемы»? И они просто продолжают целоваться и обниматься. Шокирует же Йиргоса дальнейшее открытие того факта, что Стрелла также и его сын – он его искал, а тот его сознательно соблазнил. Йиргос реагирует в данном случае так же, как и Фергюс, когда видит пенис Дил в фильме Нила Джордана «Жестокая Игра» – он чувствует отвращение, в панике убегает, бродит по городу, пытаясь как-то осознать случившееся. И финал в этом фильме аналогичен – психологическая травма преодолевается лишь через любовь и появляется новая счастливая семья с ребенком.

Не стоит в данном случае поддаваться соблазну и мобилизовать весь аппарат психоанализа, чтобы искать некую глубинную интерпретацию инцеста – сексуальных отношений отца с сыном. Здесь, собственно, нечего интерпретировать – ведь ситуация в финале фильма абсолютно нормальна. В финале мы видим подлинное семейное счастье. Сам фильм является как бы тестом для всех поборников христианских семейных ценностей – либо примите такую настоящую семью Йиргоса, Стреллы и усыновленного ребенка, либо заткнитесь и перестаньте болтать о христианстве. Ведь семья, которая возникает в финале фильма – это и есть подлинное святое семейство – нечто вроде Бога-отца, который живет вместе с Христом и трахает его – это настоящий гей-брак и инцест между отцом и сыном одновременно.

Таким образом, мы видим, что европейские каноны кинематографа простираются от Любича до Кутраса. «Стрелла» – это как бы фильм современного Любича – современный вариант «неприятностей в раю», которые возникают, когда ты открываешь для себя, что твой любовник-гей еще и твой сын. Даже если такая семья, состоящая из сына и отца, нарушает все божественные запреты, то можно быть уверенным – и для них найдется вакантная маленькая комнатка на небесах, где-нибудь в пристройке – как говорит добродушный дьявол герою фильма Любича «Небеса могут подождать».

Славой Жижек

Goethe Institut

Перевод Дмитрия Колесника

Читайте по теме:

Бернардо Бертолуччи. Сжатый кулак в Венеции

Славой Жижек. «Цель номер один»

Славой Жижек. Войти в «духовное царство животных»

Славой Жижек. Политика Бэтмена

Билл Муллен. Шик, блеск и Гэтсби

Дэнни Лэй. «Киногид от извращенца»

Кен Лоуч. Воссоздать дух сорок пятого

Ирина Чеботникова. Другое лицо французской анимации

Дарья Митина. «Чернокожая Венера»

Дарья Митина. «Кто, если не мы»

Саймон Хаттенстоун. Семь рюмок с Аки Каурисмяки

Джон Пьетаро. Голос Америки

Александр Гусев. Docudays UA. Дневник фестиваля

Лидия Михеева. Что смотреть восьмого марта

Георгій Ерман. Кіно, що кличе змінити світ

Андрей Манчук. Интервью со Светланой Басковой


2011-2017 © - ЛІВА інтернет-журнал